— Понятно, — сказал Карелла.

— Итак, если мы позволим этому суду свестись к соревнованию имен…

— Ах-ха.

— …одна группа национального меньшинства против другой…

— Ах-ха.

— …итало-американская жертва против…

— Я нахожу это слово тоже оскорбительным, — сказал Карелла.

— Какое слово?

— Итало-американец.

— Вы так считаете? — спросил удивленный Лоуэлл. — Почему?

— Потому что это оскорбление, — ответил Карелла.

Он не был уверен, что кто-нибудь с именем типа Лоуэлл может понять, что слово «итало-американец» имело смысл только применительно к его прапрадедушке, когда он прибыл в эту страну и получил гражданство. Оно утратило всякий смысл и перестало приносить какую бы то ни было пользу с момента рождения его дедушки. Тогда же единственно верным стало слово «американец».

Вряд ли Лоуэлл вообще понимал, что когда мы называем родившихся здесь сыновей и дочерей четвертого поколения давно прибывших в эту страну иммигрантов итало-американцами, или польскими американцами, или испано-американцами, или ирландскими американцами или — хуже некуда — афро-американцами, то мы крадем у них их американизм. Мы тем самым говорим им, что если их предки принадлежали к другой нации, то они никогда не будут настоящими американцами на этой земле свободы и отчизне мужества. Они навечно будут оставаться только итальяшками, поляками, испанцами, грязными ирландцами или неграми.

— Мой отец был американцем, — заметил Карелла. И тут же подумал, на кой черт он должен был это говорить.

— Точно мое…

— Человек, который убил моего отца, тоже американец.

— Это как раз то, что мне хотелось подчеркнуть. В точности та самая точка зрения.